… Конечно, будущее в руках Божиих. Но то, как человек участвует в построении этого будущего, в его собственных руках… Трагедия революции 1917-го года, да и 1905-года, увязывается в каком-то смысле с обвинениями в адрес Церкви. Но почему многотысячный православный народ не мог защитить свои святыни? Защищали от татаро-монгольских набегов, от ливонцев, от различного рода иноземных интервенций и попыток завоевать страну! Почему же не смогли остановить безумцев, которые посягнули на самое главное и самое важное, что составляло духовный и моральный фундамент бытия людей?
Но вот не смогли. И произошла эта страшная революция, которая низвергла святыни, разрушила храмы, разграбила монастыри, репрессировала духовенство.
Многие были просто физически уничтожены. Гонения, которые выпали на долю нашей Церкви, не сравнимы ни с какими гонениями в Римской империи. Там кого-то, отдельных людей, забирали и на тот свет отправляли, потому что языческое было государство. А здесь уничтожался целый слой населения. Поставлен был вопрос об уничтожении всего духовенства, верующих активистов…
А потом знаем, что произошло, – страшные гонения, несравнимые ни с какими римскими. Никто в таком количестве не уничтожал людей только потому, что они верили в Бога. Уничтожали кого-то, прямо вызывая в одно учреждение, подвергая краткому допросу, а потом – в подвал, к стенке, – и конец.
А иногда, как моих родителей, отправляли в ссылку. Отправили отца далеко-далеко, на Колыму. Из города Ленинграда плыли в трюме какого-то торгового корабля, неприспособленного, конечно, к перевозке пассажиров. Везли сотни заключенных, и попали в страшный шторм. И отец рассказывал, что никогда ничего подобного он представить себе не мог – как люди могут летать по воздуху. В трюме летали, непривязанные, в девятибалльный шторм. Кто-то погиб, кто-то стал инвалидом. Слава Богу, отец мой выжил в этом страшном испытании. А потом, отсидел свои годы в колымском крае в тюрьме, не будучи ни в чем виноватым, только в том, что он пел в любительском хоре подворья Киевской-Печерской лавры на Васильевском острове в городе Ленинграде…
Сегодня – еще и еще раз хочу сказать – мы живем в удивительное время. С точки зрения церковно-государственных отношений – лучше, чем в царское время. Потому что, как я уже говорил, в царское время светский чиновник, обер-прокурор Правительствующего Синода, управлял Церковью. Он, конечно, не совершал богослужений, но он выбирал архиереев, приводил их к присяге. И совершенно ясно, что он и был начальником для всех архиереев. Действовал он как бы от лица императора, но управлял он, не император, который, конечно, многого не знал, а вот этот чиновник.
Кстати, вот эта дореволюционная система государственного контроля за Церковью была полностью воспроизведена в советское время. Так же было создано ведомство – Совет по делам религий. А во главе этого ведомства был председатель Совета, который и был практически копией обер-прокурора Святейшего Правительствующего Синода. Без санкций этих людей нельзя было избирать архиереев, нельзя было назначать на кафедры, нельзя было даже принимать молодежь в наши семинарии, настолько жестким был контроль над церковной жизнью в совсем еще недавнее время, в то время, когда я уже активно участвовал в церковных делах и, по возможности, насколько хватало сил, сопротивлялся всему тому, с моей точки зрения неправедному, что тогда присутствовало в церковной жизни.
А после, в качестве вразумления, из города Ленинграда, Санкт-Петербурга, был переведен в Смоленск. Сейчас Смоленская митрополия – процветающая, а в то время это была одна из самых бедных епархий Русской Церкви, без всяких удобств была жизнь архиерея. Когда-то об этом говорил, но еще раз повторю: дом с крысами мне достался, в котором и пришлось мне жить, будучи изгнанным из города Ленинграда.
Вспоминаю об этом не со скорбью, а с радостью. Не послал бы меня Господь в Смоленск, не узнал бы я о жизни России, глубинки, не узнал бы, что такое церковная жизнь не в столицах, а там, где и средств не хватало, и народ Божий не всегда мог свободно в храм ходить. Другими словами, еще раз хочу сказать: пути человеческие устрояются от Господа. И вижу руку Божию на самом себе – не только в том, что призвал меня Господь к высшему служению в Церкви, а во всем моем жизненном пути с его скорбями, радостями и теми уроками, которые по милости Божией мне удалось извлечь, в том числе, из всего того, что происходило со мной.
Сегодня мы живем в совершенно иное время, лучшее, может быть, за всю историю, даже включая царское время. Если тогда был контроль над Церковью, в настоящее время никакого контроля нет. Церковь совершенно свободна. Патриарх не согласовывает никаких архиерейских кандидатур ни с кем, никаких назначений – ни в настоятели, ни в благочинные, ни на любую другую должность. Решения принимаются только Патриархом, а в случае с избранием архиереев – Патриархом и Синодом.
Может быть, из‑за подвига новомучеников, из‑за страданий тех, кто страдал до нас и служил Церкви, Господь дарует нам это особое время подлинной свободы для Церкви. Но как мы должны воспользоваться этим временем?... Трудиться мы должны совершенно особенно, ни в коем случае не давая себе никаких поблажек. В первую очередь обращаюсь к нашим архипастырям, и к нашим священникам, и особенно к нашим монашествующим, а теперь – даже к нашим приходским молодежным и мирянским активам, которые действительно сегодня играют важную роль в приходских делах.
…Желаю всем нам никогда не терять исторической памяти, помнить то, о чем я сегодня сказал, помнить о том, что времена и нравы меняются, помнить, что на Церкви лежит, в первую очередь, огромная ответственность за нравственное состояние народа, не только за тех, кто в храм ходит, – народа. А это значит, что наша проповедь должна выходить за пределы храма. Не обязательно в виде каких-то проповедей на улицах и перекрестках – это, может быть, не всегда даже правильно – а в том смысле, что мы должны взаимодействовать со всеми слоями нашего общества вне нашего богослужения, посещая дома, участвуя в различных светских мероприятиях, особенно участвуя в работе школ – средних школ и высшей школы, для того чтобы слово Церкви было воспринято, особенно новым молодым поколением граждан России!
А потом знаем, что произошло, – страшные гонения, несравнимые ни с какими римскими. Никто в таком количестве не уничтожал людей только потому, что они верили в Бога. Уничтожали кого-то, прямо вызывая в одно учреждение, подвергая краткому допросу, а потом – в подвал, к стенке, – и конец.
А иногда, как моих родителей, отправляли в ссылку. Отправили отца далеко-далеко, на Колыму. Из города Ленинграда плыли в трюме какого-то торгового корабля, неприспособленного, конечно, к перевозке пассажиров. Везли сотни заключенных, и попали в страшный шторм. И отец рассказывал, что никогда ничего подобного он представить себе не мог – как люди могут летать по воздуху. В трюме летали, непривязанные, в девятибалльный шторм. Кто-то погиб, кто-то стал инвалидом. Слава Богу, отец мой выжил в этом страшном испытании. А потом, отсидел свои годы в колымском крае в тюрьме, не будучи ни в чем виноватым, только в том, что он пел в любительском хоре подворья Киевской-Печерской лавры на Васильевском острове в городе Ленинграде…
Сегодня – еще и еще раз хочу сказать – мы живем в удивительное время. С точки зрения церковно-государственных отношений – лучше, чем в царское время. Потому что, как я уже говорил, в царское время светский чиновник, обер-прокурор Правительствующего Синода, управлял Церковью. Он, конечно, не совершал богослужений, но он выбирал архиереев, приводил их к присяге. И совершенно ясно, что он и был начальником для всех архиереев. Действовал он как бы от лица императора, но управлял он, не император, который, конечно, многого не знал, а вот этот чиновник.
Кстати, вот эта дореволюционная система государственного контроля за Церковью была полностью воспроизведена в советское время. Так же было создано ведомство – Совет по делам религий. А во главе этого ведомства был председатель Совета, который и был практически копией обер-прокурора Святейшего Правительствующего Синода. Без санкций этих людей нельзя было избирать архиереев, нельзя было назначать на кафедры, нельзя было даже принимать молодежь в наши семинарии, настолько жестким был контроль над церковной жизнью в совсем еще недавнее время, в то время, когда я уже активно участвовал в церковных делах и, по возможности, насколько хватало сил, сопротивлялся всему тому, с моей точки зрения неправедному, что тогда присутствовало в церковной жизни.
А после, в качестве вразумления, из города Ленинграда, Санкт-Петербурга, был переведен в Смоленск. Сейчас Смоленская митрополия – процветающая, а в то время это была одна из самых бедных епархий Русской Церкви, без всяких удобств была жизнь архиерея. Когда-то об этом говорил, но еще раз повторю: дом с крысами мне достался, в котором и пришлось мне жить, будучи изгнанным из города Ленинграда.
Вспоминаю об этом не со скорбью, а с радостью. Не послал бы меня Господь в Смоленск, не узнал бы я о жизни России, глубинки, не узнал бы, что такое церковная жизнь не в столицах, а там, где и средств не хватало, и народ Божий не всегда мог свободно в храм ходить. Другими словами, еще раз хочу сказать: пути человеческие устрояются от Господа. И вижу руку Божию на самом себе – не только в том, что призвал меня Господь к высшему служению в Церкви, а во всем моем жизненном пути с его скорбями, радостями и теми уроками, которые по милости Божией мне удалось извлечь, в том числе, из всего того, что происходило со мной.
Сегодня мы живем в совершенно иное время, лучшее, может быть, за всю историю, даже включая царское время. Если тогда был контроль над Церковью, в настоящее время никакого контроля нет. Церковь совершенно свободна. Патриарх не согласовывает никаких архиерейских кандидатур ни с кем, никаких назначений – ни в настоятели, ни в благочинные, ни на любую другую должность. Решения принимаются только Патриархом, а в случае с избранием архиереев – Патриархом и Синодом.
Может быть, из‑за подвига новомучеников, из‑за страданий тех, кто страдал до нас и служил Церкви, Господь дарует нам это особое время подлинной свободы для Церкви. Но как мы должны воспользоваться этим временем?... Трудиться мы должны совершенно особенно, ни в коем случае не давая себе никаких поблажек. В первую очередь обращаюсь к нашим архипастырям, и к нашим священникам, и особенно к нашим монашествующим, а теперь – даже к нашим приходским молодежным и мирянским активам, которые действительно сегодня играют важную роль в приходских делах.
…Желаю всем нам никогда не терять исторической памяти, помнить то, о чем я сегодня сказал, помнить о том, что времена и нравы меняются, помнить, что на Церкви лежит, в первую очередь, огромная ответственность за нравственное состояние народа, не только за тех, кто в храм ходит, – народа. А это значит, что наша проповедь должна выходить за пределы храма. Не обязательно в виде каких-то проповедей на улицах и перекрестках – это, может быть, не всегда даже правильно – а в том смысле, что мы должны взаимодействовать со всеми слоями нашего общества вне нашего богослужения, посещая дома, участвуя в различных светских мероприятиях, особенно участвуя в работе школ – средних школ и высшей школы, для того чтобы слово Церкви было воспринято, особенно новым молодым поколением граждан России!